Алиса Бирюкова (alisochka_lisa) wrote,
Алиса Бирюкова
alisochka_lisa

Categories:

Остров-град Свияжск

Мои отношения со Свияжском не заладились с самого начала. Оттого и не появлялась так долго эта запись о нем в моем ЖЖ.
Был суровый серый предзимний день. Под колесами машины исчезала разделительная полоса пустынной мокрой дороги дамбы. По сторонам – плененная ломким льдом ширь воды. Впереди – густая пелена тумана. Знала: крепость там. Силилась разглядеть, но нет: остров исчез, затаился в белом безмолвии. Наконец стали видны очертания – все яснее и яснее: вот монастырские стены, вот сиротливые домики, вот строгие храмы.
Оставив машину, мы пошли пешком по длинной лестнице на остров, к Успенскому мужскому монастырю. Повсюду следы былого запустенья: в советские годы здесь успели посуществовать совхоз, сельскохозяйственная исправительно-трудовая колония, одно из подразделений ГУЛАГа, психоневрологический диспансер...
Все серо, пустынно, уныло вокруг. В близости этого острова к небу есть что-то обманчивое. Или нерадостное. Скорбное. Безысходное.
Воодушевленная папиными рассказами о его путешествии в Свияжск в пору золотой осени, я ожидала увидеть иную картину. Волна разочарования и отчего-то горькой обиды на всех и на все стремительно и опасно поднималась во мне с каждым шагом по промерзшей островной земле. Стало невозможно дышать. Я судорожно хватала ртом холодный сырой воздух. Горечь ощущений вдруг разрешилась крупными обжигающими щеки слезами. Свияжск не принимал меня, а я – его.
Папа сказал:
- Просто он сейчас такой. Мы вернемся сюда летом. Все будет по-другому. Вот увидишь. Но и в этом его состоянии приглядись к нему. Ты должна понять.
Я знаю, что и минорные ноты могут быть прекрасны. Надо только суметь их услышать. Но в этот раз – все было сложнее. Я никак не могла преодолеть силу внутреннего сопротивления, справиться с унынием и раздражением. Не глядя по сторонам, я уныло брела за папой по улицам Свияжска, между серых домов, «уснувших» лодок, покосившихся фонарных столбов…
Мы обошли весь остров. Иногда я делала фотографии. Помолилась в храме у потемневших старинных икон. Погладила местных кошек. Закрыв глаза, подставила лицо налетевшему ветру. Оторвала взгляд от земли и посмотрела за горизонт. И стало легче. И вот каким мне увиделся через объектив фотоаппарата остров-град Свияжск 21 ноября сего года.














Я очень хотела написать о Свияжске, когда вернулась домой.
Папа сказал:
- Знаешь, у меня тоже есть черновик записи. Может, пусть будет два взгляда на остров – твой и мой?
Я согласилась на эту игру в «Ильф и Петров» Села писать. Но что-то мешало, тормозило, снова сопротивлялось. Слова были надуманны и неискренни. Просто – пусты.
На следующий день папа показал мне свою запись. Я медленно читала. Она была хороша, не в пример моей. Я снова почувствовала надвигающуюся удушающую волну гадких чувств. Со злой усмешкой сказала ему:
- Моцарт, ты рискуешь.
Мой том «Мертвых душ» был сожжен – запись я убила. Но и папину – не поместила в ЖЖ. Бог знает, что со мной творилось вообще в эти дни. Этот Свияжск, глупая обида на саму себя, на папину запись – все это наложилось на, и без того дерганый, ломаный, рисунок моих ноябрьских дней, заострило разом все «углы», «заребрило» все вопросы без ответов.
Я перестала писать. Это больше не приносило ни удовольствия, ни успокоения, как раньше.
Прошел один день. И меня пригласили на просмотр фильма «Голубка». Я мало что знала о нем. Слышала название. Замерев в кресле, я смотрела на экран: передо мной снова предстал Свияжск. Там было лето, смелая свежесть зеленых лугов, нежность рассветов над зеркальной водой широкой Свияги, плеск весел лодки, художник, смотрящий в небо, женщина, горячо любящая его. Там жизнь, из отдельных несвязных кусочков восстанавливалась в долгий счастливый путь, где, обернувшись назад, ты со спокойной улыбкой увидишь свое прошлое, благодарно живешь в настоящем, веришь в свое будущее.
Я вышла из кинотеатра счастливой. Владимир умывался каким-то дерзко весенним для ноября дождем. Вдоль пузырящихся потоков воды по тротуарам бежали незнакомые прохожие. По моему лицу скользили крупные капли – не слез, дождя. Я помирилась со Свияжском. Или в очередной раз – с собой.

Это – папин рассказ об острове-граде. Таким он запомнился ему в солнечно-золотом сентябре.

"Утро, тронутое холодом осенней ночи. Высоченное небо над ржавчиной кленов, золотыми осинами и нерешительно желтеющими тополями. Ускользаю из просыпающейся Казани через волжский мост, над десятками лодок, стоящими неподвижно под высоким берегом. Взбираюсь на его крутизну, затем сворачиваю с шоссе и начинаю, словно планер, поймавший ветер, снижаться широкими петлями, стремясь к узкой полоске белого каменистого берега. Еду туда, мимо чего проезжал десятки раз с мыслью: «Потом, потом наверстаю!». – Сколько из отложенного «на потом» так никогда и не случается! Мимо, мимо, мимо... Господи, куда?!
Вместе с берегом я теряю высоту, но успеваю увидеть то, что хочу жадно рассмотреть в подробностях: масса воды, с зелеными пятнами плавучих островков, белые стены монастырей, дома и домишки на спине и боках чудо-острова Свияжска, похожего на сказочную Рыбу-Кит. Где-то там, за изгибом береговой полосы ждет меня Макарьевский монастырь. Путь к нему через Введенскую слободу, древнее место, где старые домики сиротливо смотрят себе под ноги, как и повсюду, теснимые новодельными хоромами. Здесь, у самой воды, я заглушу мотор, торопливо распахну дверцу и сойду на известковый берег под клекот воронов, перекличку сварливых чаек, вдыхая запах реки.
От Свияжска,с противоположной стороны ко мне торопливо идет моторка. Из-под руки я слежу за ее приближением и не сразу замечаю, что на берегу не один. За спиной неслышно остановился маленький фургончик. На его борту надпись: «Свежая рыба». Причалившие рыбаки в грубых, влажных комбинезонах быстро перегружают улов этого утра. Хлопают двери фургончика, лодка споро возвращается восвояси. Почему-то становится радостно от увиденного. Будто это ты собирался в предрассветный час на реку; еще не проснувшись окончательно, пил на скорую руку обжигающий чай; выходил под бледнеющие звезды к темной массе воды; заводил лодку, жалея тишину спящего мира ;выбирал сети с запутавшимся в ячейках серебром и бросал его – живое и упругое - в металлические контейнеры на дно лодки, радуясь улову и предвкушая скорое возвращение в домашнее тепло...
За откос крутого высокого берега уцепилось маленькое кладбище. Кресты его согласно смотрят на реку. Над ними праздничные тополи тянут в голубое небо свои нежно-золотистые руки. Брожу меж крестами, путаясь в высокой траве. Сухие цветы росторопши легонько колют руки. Иду вдоль берега к Макарьевской обители. Навстречу мне – ветер и туристические метеоры, покидающие монастырскую пристань. Через громкоговоритель летят слова дежурно-просвещающие озябших экскурсантов. Дорога поднимается от кромки воды в заросли рыжего леса. Становятся видны белые монастырские ворота. Весь он умещается на маленьком пятачке известнякового берега. Над крышами и главками его храмов нависла стена дубового леса. Напротив – Свияжск.
На монастырском дворе пусто. В вольере, забранном металлической сеткой, сторожит сам себя огромный «кавказец», глядя на мир налитыми рубиновым светом глазами. Я ласково говорю ему что-то. В ответ он глухо буркает пару раз и поворачивается ко мне спиной, грузно навалившись на рабицу.
Главный храм открывает для меня молоденькая девушка. У входа я снимаю обувь, потому что внутри идет ремонт, и выскобленные деревянные половицы ожидают покраски. Пока я ставлю свечки, прикладываюсь к иконам и любуюсь светом и голубизной в глубокой амбразуре окон, моя ключница неторопливо выговаривает что-то монаху средних лет. В ответ на укоризны он ласково соглашается.
У ворот над фундаментом разрушенной стены лавочка. Посижу на ней под последней синевой бабьего лета, загадывая, что ждет меня на чудо-острове. Весь он – как на ладони. Можно ощупать глазом каждый дом, улицу, маковки церквей, сосчитать лодки у воды... За этим вдруг приходит состояние полного покоя, как если бы разом кто-то Всемогущий освободил тебя от физических немощей и духовных язв, вынул из тебя всю грязь, освободил совесть от гнета твоих мерзких дел. Как если бы чья-то рука гладила бы тебя, как ребенка по голове, и ты знал бы, что защищен и прощен. Навеки.
...Пятьсот лет тому назад войска казанского хана Улу-Махмета разорили монастырь Пресвятой Троицы у Желтоводского озера. Многие из братии погибли, а 90-летний игумен старец Макарий был приведен в Казань. Его пленение вызвало бурю ханского гнева, обрушившегося неожиданно на военачальников: «Для чего вы оскорбили такого доброго мужа и разорили его жилище? Или не знаете, что за таких кротких людей может прогневаться Сам Бог, Который есть Один над всеми?» - Праведность благодатного старца была такова, что не вызывала сомнений и у иноверца. Преподобный Макарий был отпущен и вымолил свободу для десятков своих соплеменников. Возвращаясь на родину, путники остановились на правом берегу устья Свияги. Здесь старец благословил заложить обитель. Но Улу-Махмет запретил оставаться христианам в своих пределах. На смертном одре Преподобный заповедал духовным чадам устроить монастырь на избранном им месте. Через двести лет пришло время исполниться завещанию.
Разве не чудо сама по себе и эта история, и двухвековое хранение завета, и его воплощение, и, наконец, то, что самый закоренелый грешник, пришедший сюда с открытым сердцем, может сподобиться прикоснутся к Благодати, ниспосланной святому старцу! Кажется, в школе мы проходили это, как закон сохранения энергии?
Если бы я снимал фильм об этом своем чудесном дне, в этом месте я показал бы небо, окружающее меня со всех сторон, а самого себя, – стоящим на колокольне. Это не метафора. Я действительно почти не помнил дорогу обратно к оставленной в слободе машине, видел... и не видел, что сопровождало меня в недальнем переезде к Свияжску. Путь туда один – через дамбу, которая приводит к стенам Успенского монастыря. Внутри – древние храмы, построенные в середине XVI века знаменитой псковской артелью во главе с Иваном Ширяем и Постником Бармой.
Окрыленная душа просится ввысь и, не противореча, радостно взбираюсь по шатким деревянным лесенкам на верхний ярус колокольни Никольской церкви. Вот мое «седьмое небо»! Отсюда остров виден весь. С одной стороны омывают его воды озера Щучьего, с другой течет Свияга. Ветер гуляет на звоннице, норовя нарушить молчание колоколов. И кажется нелишним, что языки их подвязаны. Колоколов восемь, а в прежнее время было – двадцать два. Сверху остров почти безлюден. Застройка его смотрится хаотичной. Отчетливо видна лишь пара длинных улиц, уводящих к той его оконечности, с которой открывается Макарьевский монастырь, белеющий среди рыжья сентябрьского леса. Спустившись «с небес», нахожу дверь храма запертой. Понимаю, что остался один и присаживаюсь на стул, приготовившись к долгому ожиданию. На душе хорошо и покойно и я немного разочарован ранним возвращением женщины - хозяйки свечного стола. Она мягко пожурила меня за то, что без благословения полез на колокольню. Я покаялся и вышел. В Успенском соборе – главном храме монастыря почти светская роспись трапезной с вазончиками и цветами, в духе секулярного XVIII столетия соседствует с редчайшими фресками, современными времени строительства церкви. Среди них – прижизненные изображения Ивана Грозного и митрополита Макария.
Выйдя за монастырские ворота в поисках чая, захожу в импровизированную кафешку, прислонившуюся к 200-летней стене с белыми прожилками известковой кладки. Открытая веранда с деревянными столами и скамейками смотрит на Свиягу. Грузинская речь хозяев, тихая музыка, солнце, металлический блеск реки, белизна древних стен и непостижимая палитра небес – все это настоящий джаз! Сижу - заколдованный.
Не без усилия, сбрасываю магическое оцепенение и иду вглубь острова вдоль длинной беленой стены. Вот, оказывается, где сосредоточено население острова, показавшегося мне безлюдным! По стене безмолвно шествуют священники и монахи, скачут экипажи, бегут босоногие мальчишки с удочками наперевес, идут мастеровые и купчики. Тени обывателей на светлой стене, вызванные к новой жизни доброй рукой художника... Что же это так напоминает? – Не могу припомнить...


Весь день я провел на острове. Я исходил его вдоль и поперек. Был в монастыре Иоанна Предтечи, в псевдороманском соборе которого, из-под купола, взыскующе взирает Бог-Отец. Взбирался по красивой, витой лестницы на хоры. Стоял перед алтарем чудом сохранившейся Троицкой церкви. Сруб ее был заготовлен из лиственницы в углических лесах и переправлен на Свиягу вместе с прочими деревянными конструкциями, которые заготавливались для строящегося города в середине XVI века. В таком «клетском» храме гоголевский Хома отчитывал прекрасную чертовку, когда изо всех щелей тянула к нему руки поганая нечисть. Любовался наивной архитектурой купеческого особнячка на восточной оконечности острова. Умилялся милой приходской церковкой, расположившейся через дорогу от ампирного «купчишки». Разглядывал лодки на берегу. Шутил над местной гостиницей, занимающей здание бывшей городской богадельни и умеющей так вести дело, чтобы постояльцы обходились вовсе без обслуживающего персонала, имея только, на всякий случай, мобильный телефон ее директора...
И все это время я старался не расплескать, сохранить то, что посетило меня на скамеечке в Макарьевском монастыре. Окружающие поддерживали меня в моей заботе. Немногочисленные прохожие улыбались мне, а целый автобус с экскурсантами из Набережных Челнов, отъезжая со стоянки, вдруг, притормозил около. Водитель приветственно посигналил, а его пассажиры, припав к стеклу, махали мне руками и лица у них были такими, как будто каждому из них я сделал что-то хорошее.
Ничто не нарушило, подаренное мне чувство гармонии и вечером я записал в дневнике: «Господи, благодарю Тебя за день счастья!»
Прошло время. Я часто мысленно возвращался к Свияжску, перебирал алчно свои впечатления, как скупец жемчужины, но что-то исподволь тревожило. Стояла рядом какая-то тень... «Тень»! – вдруг вспомнил я. Вернее тени...тени на стене, умилившие меня! Все эти жители старинного Свияжска. Куда они подевались? Куда сгинули, словно испарились?!
И тут вдруг все связалось. Когда-то детское мое воображение было потрясено фотографиями из японских городов, подвергшихся атомной бомбардировке. Особенно запомнились те, которые запечатлели контуры людей буквально испарившихся в адском огне. Они не были так трогательно выписаны, как свияжские тени, ибо представляли собой, так сказать, результат протекания мощного физического процесса, который преследовал цели обратные созиданию. И все же между тенями было общее. Когда-то они были людьми. Потом перестали ими быть, потому что другие люди решили, что это справедливо, целесообразно или необходимо. Американцы, олицетворяющие прогресс, подошли к своей «проблеме» технологично и укрыли в «тени» своих «грибов» одномоментно десятки тысяч врагов. Русские же шли своим путем, генерируя разрушительную энергию в собственных душах. Когда мы взорвали свою бомбу? – Свияжску показалось, что в 1918. 9 августа этого года 51-летнего наместника Богородице-Успенского монастыря епископа Амвросия привязали к хвосту лошади и пустили лошадь по острову, а после окровавленного, но еще живого Владыку пристрелили где-то на огородах. Так епископ перестал быть человеком и стал тенью на стене. Обратите внимание, если стоять к ней лицом, его тень левее. А вот эти молодые обыватели, как перекочевали на стену они? – Их поставили к стенке и расстреляли называвшие себя «белыми» за то, что расстрелянные были «красными». Это случилось в том же году. Победившие «красные» установили в центре Свияжска памятник «своим» теням, но тем, кто был раньше людьми, это было уже не нужно. Между тем, высвобожденная энергия взрыва накрывала город, превращая в груды щебня все его приходские храмы. Эти горы никто и не думал убирать и, зарастая травой и кустарником, они все больше становились похожими на курганы. Рядом с ними в последнее время установили высокие поклонные кресты. Они похожи на мачты без парусов. Планировка города, показавшаяся мне на первый взгляд хаотичной, на самом деле не была таковой.
Город был красив, добротен и полнокровен. Другим его сделали люди. Вырвите из книги большую часть страниц, а потом попробуйте насладиться чтением!
...в годы Большого Террора в местной ИТК №5 и подразделении ГУЛАГА, в тюрьме №8 было уничтожено вдвое больше политзаключенных, нежели составляло все население Свияжска... Потом была война с чужими фашистами, которая превратила в тени мальчишек Свияжска. Вон они на стене – бегут с речки, помахивая удочками. Потом...,потом был потоп, как и должно быть в истории каждого народа или города, переполнившего чашу Господнего терпения. В 1958 году воды Куйбышевского водохранилища хлынули на пригородные заливные луга, затопили дороги и большую часть городской территории.
Так город превратился в остров. Издалека показавшийся мне чудом."
Tags: Путешествия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments