November 22nd, 2011

Маруся

Сегодня папа прислал мне свою августовскую запись о нашей Марусе. Читала и плакала.
30.08.11.     
     Сегодня Маруся умерла. Утром я нашел ее на тропинке, за изгородью. Вернулся в дом, и принес ей немного сливок. Она было припала жадно, но, едва сделав два-три судорожных глотка, оставила миску… Дышала тяжело, рот был приоткрыт… Измучилась она за последний месяц. Почти все время проводила в саду, лежала в кусте георгина. В эти дни исполнилось 19 лет, как она появилась в доме маленьким, беззащитным несмышленышем. Алиса была в  Египте, спрашивала меня все время о Маруськином самочувствии. Что я мог ей ответить?! – Она почти и не помнила себя без Маруси: сколько детских, подростковых и девичьих слез пролилось за эти годы на серую шубку! 

  

Марусю любили все, и она отвечала каждому сердечной привязанностью, которую назвать животной, - не поворачивается язык. Особенно реагировала на нашу, боль – физическую и душевную. Прибегала стремглав, тыкалась носом в лицо, начинала, скрывая за успокаивающим мурчанием,  какую-то таинственную внутреннюю работу. Это была не просто интуитивная солидарность одного живого существа с другим, но жертвенная работа ради человека. Чего стоит история, когда я случайно задавил соседского котенка и в шоке от непоправимости сделанного, едва войдя в дом, схватил Маруську, и, прижавшись к ней лбом, сидел так несколько минут. Она густо мурчала, словно пеленала мои раны, а когда я слегка успокоился, сама этим же вечером вдруг стала умирать у нас на глазах, будто переполнившись принятым от меня протуберанцем страха и вины… 



  

Она была очень…благородной. Другое слово трудно подобрать, чтобы свидетельствовать о ее красоте и достоинстве. Может, грешно так говорить, но в ней было куда больше человеческого, чем во многих  иных номинальных «человеках»…

    … И вот, теперь она умирала тоже не по-зверски, не на пустыре, не в зарослях, куда, как говорят, уползают они, чуя приближение своего часа. Я положил ее на куртку и перенес в дом. Тело ее уже давно было сплошным сгустком боли. Мы сидели с ней на полу в холле, перед дверью большой комнаты, и я, не переставая, гладил ей носик и лоб.
 Наверное, только это мое повторяющееся движение и не давало ей уйти, потому что, едва я отлучился на пару минут, как она перестала дышать.


На следующий день, в египетском сне, Алиса увидела Маруськины последние минуты во всей их предметности и точности деталей. Вернувшись домой, оплакивала ее как человека, и, стоя ранним утром над ее могилой, под самой большой яблоней в саду, сказала мне: -  «Знаешь, так хочется ее увидеть.., хоть раскапывай!..»