May 6th, 2009

Сны...

Каждую ночь мне снятся сны. Мои сны – не просто обрывочные и туманные ночные видения, а яркие, сюжетные, смешные, драматичные или страшные «полнометражные картины». Каждый вечер, ложась спать, я готовлюсь «смотреть» новый сон. Некоторые из них сбываются. Другие, я уверена, тоже влияют на мою «дневную» жизнь и иногда отзываются в ней вполне явственным эхо: когда вдруг в суете или безделье дня какое-то событие или разговор напоминают мне об увиденном ночью, и тогда я понимаю, зачем мне это приснилось, сон и явь оказываются связаны прочной нитью.
Мне часто говорили, что я должна записывать сны. Но всегдашняя лень начать новое дело, «тяжесть на подъем» мешали взяться за описание моей бурной ночной жизни, так сказать, «по другую сторону луны». В последнее время моя жизнь при свете дня наполнена сомненьями и раздумьями: по какому из открытых для меня жизненных путей пойти, где искать то самое мое дело жизни, которому можно, не жалея, отдавать все силы свои, все время без остатка. Эта неспособность понять себя, выбрать дальнейшую свою дорогу и настоять на правильности своего выбора порождает не самое приятное чувство, будто ты заблудился сам в себе, будто стоишь в нерешительности перекрестке «направо пойдешь..., налево пойдешь...» как в русской сказке. В это самое время мне в голову и пришла мысль о том, что, может быть, калейдоскоп моих снов, изложенных на бумаге, которая почти «все стерпит»,  поможет мне и подскажет верный вектор движения. Некоторые из моих снов буду записывать и сюда. Итак, сон первый.



Сон удивительно подробный в четкости деталей и разнообразии красок. Снится дорога, долгий утомительный путь. Я и моя двоюродная сестра едем в автобусе из Москвы во Владимир. Едем по непривычному для нас маршруту: не с Курского, а с Ярославского вокзала по какому-то незнакомому шоссе и вдвое дольше обычного. За окном – обочина, пыльный, убогий однообразный пейзаж: серая пожухлая трава, деревья, потрепанные и изломанные несчастной придорожной судьбой своей. Снится ощущение медленно тянущегося времени. День близится к концу, «утомленное солнце» слабеет и заключительным аккордом окрашивает небо в розовые тона заката.

 Вдруг мы сворачиваем с трассы и оказываемся на вокзальной площади маленького городка. Площадь – самая обыкновенная, такая, какая может открыться взгляду любого путешественника «в уездном городе NN»: ларьки, готовые снабдить проезжих нехитрой дорожной снедью; обнаглевшие голуби, с неохотой уступающие дорогу машинам; спешащие по своим делам местные жители; неизбежный мусор вокруг. Объявляется остановка. Пассажиры стремительно «высыпаются» из автобуса, устремляясь в разные стороны, а мы с Аней все еще сидим на своих местах, глядя в окно. Площадь несимпатичная, выходить из автобуса не хочется. Мы поднимаем глаза, переставая следить за пешеходами, отрываемся взглядом от плоского пространства «пятачка», и перед нами, как на ладони, словно чудесное видение – уже весь город, уютно расположившийся на живописных холмах и напоминающий иллюстрацию к русской сказке. Золотые купола множества церквей, причудливые маленькие домики, изумрудная зелень деревьев, словно сетью накрытые узкими, горбатыми, извилистыми мощенными булыжником улочками старинного города. Площадь, где мы находимся, будто не принадлежит этому городу, будто выпала когда-то из того солнечного яркого круга, в котором живет он. И как только мы увидели все это, «освоили» зрением, шум вокзальной площади был вытеснен из нашего слуха и сменился неистовым радостным перезвоном колоколов, созывающих прихожан к вечерней службе. А Солнце, как часто это бывает в предзакатные минуты, изо всех сил, яростно освещало город, играя с золотыми куполами храмов. Это было похоже на театральное освещение, когда в полутемном зале луч света выхватывает главный объект на сцене и зритель видит только его, а все остальное перестает существовать в придуманном, условном сценическом мире. В этот момент и я, и моя сестра знали, что этот город – Армелин.
Я, как всегда вооруженная фотоаппаратом, уговариваю Аню прогуляться и сделать несколько фотографий. Мы пулей вылетаем из автобуса, забираем свои вещи и быстрым шагом направляемся по тротуару в гору - в самое сердце Армелина. Пробираемся лабиринтом узких уютных переулков, фотографируем, болтаем, смеемся... Встречаем каких-то столь же радужно настроенных школьников, на всех парах, с шумом, размахивая портфелями несущихся по улице. В душе – ощущение увеличивающегося с каждой минутой чувства теплоты и спокойствия; «легкого дыхания»; безотчетного, безответственного и беспричинного детского счастья. Солнечный свет, будто специально решив задержаться в Армелине для моих фотографических опытов, все еще мягко и
лениво освещает город...
Но вот на смену ему уже зажигаются первые вечерние огни. В низеньких оконцах чистых домиков вспыхивает желтый свет ламп, греется чай, за круглым столом обсуждаются негромкие события дня...
Нам звонят наши мамы, мы заверяем их, что едем в автобусе, но очень, очень медленно и нам еще очень, очень далеко...
Наконец, Солнце покидает Армелин. Сначала на крыши домов, а потом и на булыжные мостовые города спускаются сумерки. Становится тихо и темно, лишь изредка густую черноту и тишину осеннего вечера прорезывает лай собак. Мы с Аней вдруг оказываемся совершенно одни на улицах чужого, потерявшего прежнее очарование и обаяние города. Мы, еще совсем недавно причастные общей радости, улыбающиеся каждому прохожему и встречаемые такой же улыбкой, «свои» в этом маленьком добром братстве, вдруг выпадаем из него. Мы никого здесь не знаем, для нас не горит уютная лампа и не пофыркивает чайник на огне. Всё. Оказались по другую сторону «кремовых штор» Лариосика.
Мысль о том, что есть место, где тепло и уютно, где родные люди ждут именно нас, подбадривает и добавляет быстроты шагу. Пора Домой. По памяти находя дорогу, мы спускаемся вниз с горы, обсуждая, как сейчас сядем в автобус и уже совсем скоро будем во Владимире. Нам отчего-то страшно и, чтобы не бояться, мы разговариваем нарочито громко.

И вот мы выходим на площадь, с которой начали свое путешествие в Армелин. Пусто и темно. Только в какой-то сторожке посредине площади горит огонек. Заходим внутрь. Там несколько человек охраны: двое мужчин и женщина. Мы, стоя на пороге, прислушиваемся к их разговору: говорят резко, грубо; женщина рассказывает о прозаических моментах своей жизни с мужем – как ругал, бил, обижал. На нас никто не обращает внимания. Мы с Аней стоим неподвижно и одновременно думаем о том, как разителен контраст, того светлого, чистого, радостного настроения, которое было, пока мы гуляли по городу, с тем, что мы видим и слышим сейчас. Даже невозможно представить, что все, о чем рассказывала эта женщина, происходило в Армелине. Наконец, уловив паузу в ее тяжком рассказе, мы спрашиваем, где стоит наш автобус. Все трое вздрагивают, оглядываются на нас и удивленно разводят руками: автобус останавливается в Армелине всего на десять минут, он давным-давно уехал, а следующий – приедет еще нескоро, может, через несколько дней. Мы, растерянно, неловко переминаясь на пороге с ноги на ногу, ждем, что они скажут дальше, ждем совета или приглашения остаться и погреться – ведь нам некуда больше деваться. Но они уже снова не смотрят на нас, снова погружены в трясину своего разговора, снова слышится низкий, хриплый голос женщины; им нет дела до чужих несчастий, когда хватает своих. Мы выходим из сторожки и, поеживаясь от холода, бредем по площади. Всё. Круг замкнулся: от необыкновенного видения солнечного города Армелина мы снова вернулись на пыльную привокзальную площадь провинциального городка, наполненную горькими историями обыкновенной жизни. Последняя картина сна напоминает заключительный кадр фильма: я и Аня стоим на пустой площади, а камера, поднимаясь все выше, снимает нас сверху; мы становимся все меньше и меньше, а потом и вовсе исчезаем в плывущем над нашими головами туманом.